заблудившиеся в сумерках

ЗАБЛУДИВШИЕСЯ В СУМЕРКАХ

Чую лишь ветер грядущего,
Знаю лишь ветер встреч.
Зинаида Гиппиус

… Белочка. Бежит так легко по мохнатым веткам ели. И кто сказал, что она должна быть коричневого или рыжего цвета? Почему-то во всех детских книжках рыжий зверек с орешком в лапках всегда символизировал ее. Наверно – так проще, но только фальшь всегда ощущается, особенно в детстве. Смотришь на такую белочку – и становится как-то обидно за себя.
… Орешек. Кусочек подброшенного арахиса, в меру поджаренного и подсоленного – все как полагается согласно рекламе – замирает на мгновение в воздухе и тяжело падает на асфальтовую дорожку.
Шорох первой осенней листвы за спиной – ворона замерла в нерешительности на лужайке, испытывая довольно сложную гамму чувств: вполне понятный гастрономический интерес к арахису и недоверие к моей персоне.
- Молодец, правильно: осторожность превыше всего. Мы знакомы-то пару минут, вдруг я – этакая кошка? А жизнь всего одна – пусть и воронья – зачем лишний раз рисковать?
Улыбаюсь своим мыслям. Но вот вердикт вынесен в мою пользу: да, без сомнения я странное существо, но явно не из кошачьих, а значит, незачем такому лакомому кусочку пропадать даром.
Ворона подпрыгивает как-то по-воробьиному, завладев вожделенным арахисом, удаляется на безопасное расстояние и наблюдает, склонив голову на бок, часто моргая большими круглыми коричневыми глазами, следит за моими пальцами, то и дело скрывающимися в пакетике с разрекламированным арахисом. Второй кусочек так же тяжело падает на дорожку. Казалось бы, все должно быть проще, ведь мы уже знакомы, но нет: теперь уже две вороны. Новенькая под бдительно-назидательным взглядом товарки недоверчиво приближается ко мне и возвращается на свои позиции с заслуженным трофеем.
- Ладно, так и быть, я щедрая.
Третий кусочек арахиса – и третья кареглазая подружка семенит к нам. Надо же, а ведь я ворон считаю и в прямом смысле слова! Улыбаюсь, хочу рассмеяться, но смех утопает в молочной дымке не по-сентябрьски бледного неба, а может, растворяется в сонной тишине санаторского парка на берегу залива. Об этом вспоминаю только сейчас и лишь потому, что из корпуса вышла санитарочка, такая же блеклая, как этот день, в своем молочно-белом халате, хотя, может, и кремово-желтом, под кофейной цвет пенки в моей кружке во время завтрака. И вдруг особенно остро ощущаю всю нереальность этого момента. Там – смотрю в сторону процедурного корпуса – совсем другая реальность, нужно только проснуться, проснуться, проснуться..., иду на сеанс следом за медсестрой.
…Просыпаюсь во сне. Бесцветное небо слепит глаза своею пустотой. Все тот же серый свет и ни дуновения ветерка, только едва заметное дыхание моря. Постепенно туман рассеивается, хотя почему? – Неясно. Понимание приходит как-то внезапно. Значит, я так хочу. И действительно, это мое пробуждение, так почему бы и нет? Может, я сижу не где-нибудь, а на берегу затерянного в Тихом океане острова, позади меня замерли, не шелохнутся пальмы и, как полагается в таких случаях, прочая экзотическая растительность, и мне стоит только обернуться, чтобы увидеть ее. Но… и этого можно не делать… я уже чувствую липкую тропическую влажность, ощущаю дыхание южного леса и такого ленивого, будто сонного, прилива. Туман полностью растворился, я могу пойти на прогулку по своему острову, но эта сонливость, кажется разлита в воздухе.
И вдруг – смех, светлый, бодрящий. Я резко оборачиваюсь, всматриваюсь в заросли папоротника, но никого не вижу. Отвернувшись, обиженно обнимаю колени.
«Издевательство какое-то, - думаю я. – Здесь никого не должно быть. Принципиально не должно».
- Не спи! – Играючи советует голос. Смех.
«Нет, это же мой сон, мой остров, значит, не должно быть никого постороннего, специально перед процедурой ничего не читала». – Как обычно успокаиваю сама себя. Главное – вовремя найти объяснение.
Опять смех. По-детски наивный, теплый как летний дождь. Чувствую, что становлюсь под ним теплее и чуточку наивнее.
- Сон твой, а остров – нет.
- Как это?
- Он был раньше, до тебя.
Ответ так прост, что кажется гениальным. Мне сложно не согласиться с ним.
- А ты?
- Я – постоянна, я – это «всегда» и, если ты все же заснешь, я не смогу тебя разбудить.
- Это почему же?
Меня словно окутывает смех – теперь уже глубокий, грудной, зрелый. Он наполняет все вокруг ощущением чужого присутствия. Я не вижу, но чувствую рядом с собой человека намного более реального, чем я сама.
- Я не могу ничего изменять, даже себя, ведь я – это «всегда», и я никогда ничего не изменю, ни здесь, ни где-то.
Мои мысли текут мучительно медленно, а вокруг меня опять смех с уже знакомыми задорными нотками, повторяющимися как эхо, словно кто-то говорит: «Думай, думай, думай».
- Значит…ты не можешь ничего изменить, можешь только подсказать. Оно и верно: свой путь нужно проходить самому.
- Молодец, правильно, - подбадривает голос.
Встаю с колен, тяжело, но зато основательно. В каждый шаг приходится вкладывать осознанные усилия. Иду к воде. Тропическое море, но почему-то обжигающе-холодное. Нет, просто просыпаюсь. … Время процедуры истекло. На мгновение чувствую чье-то дыхание с запахом кофе. Кто-то в слепяще белом от неонового света склонился надо мной, убирая многочисленные проводки-электроды. Только волосы иссиня черные, а глаза карие. Ну, точно моя ворона. Улыбаюсь пересохшими губами, говорю еле слышно:
- Счастливый .., спасибо…
Уже в дверях он оборачивается, я хочу еще что-то сказать, но голос не слушается, моих сил хватило только на два слова. Голову, кажется непомерно тяжелую, неуклюже поворачиваю на бок. За окном все тот же туман. Опять проваливаюсь в сон, но уже не такой глубокий.
Вокруг меня сумерки… а может, во мне? Я иду по улицам города. – Какого? - Не знаю. Была ли я здесь раньше? Не помню, но чувствую – это вечный город. Я иду, шатаясь, словно в бреду, зажимая глубокий порез на левой руке. Кровь теплая, ускользающая. За мной остается яркий алый след в виде какой-то немыслимой кривой. Теперь понятно, откуда этот туман и холод: он во мне, а на самом деле сейчас полдень, такой же яркий и теплый, как моя кровь.
Идти дальше не могу. Прислоняюсь к нагретому солнцем глиняному забору, но меня все равно колотит от холода. Случайно замечаю, сквозь туман проступает что-то блестяще-черное. По забору вьется виноградная лоза. Я срываю самую нижнюю гроздь, до которой еще могу дотянуться. Ем с непонятной мне жадностью. Сок, сладкий, липкий, душистый бежит по подбородку, рукам. Срываю следующую гроздь, затем, уже стоя, продолжаю есть еще и еще. В какой-то момент останавливаюсь: мое внимание привлекает нечто иное. Из дома за забором выходит человек в белых одеждах. Это хозяин виноградника, и он идет ко мне. Я опускаю глаза. Вот – докушались. Отпираться бесполезно: вся в винограде. Бежать? Нет, поздно – он стоит напротив. Я виновато улыбаюсь, смотрю в его по-вороньи карие глаза и чувствую, как исцеляющее спокойствие разливается во мне теплой волной. Ощущаю прикосновение к больной руке – он перевязывает порез ослепительно-белой в солнечных лучах материей. Я полностью доверяю этому человеку, но смотрю на него с удивлением: а как же виноград? Повезло?! Удивительно! Столько съела, а он еще руку перевязывает! Нет, этого не может быть. Вообще удивление, оно как толчок в спину.
Опять толчок. Просыпаюсь и вижу: на потолке мелькают лампы. Неужели мне совсем плохо? Нет. Просто любимого «счастливого» доктора нет. Вместо него – две практикантки. Мило общаясь, они заодно и меня везут, но вот моя каталка уперлась колесиками в порог перед палатой и опять толчок. Невыносимо! Скинув одеяло, демонстративно сажусь на каталке. Девушки дружно ахают. Удовлетворив, таким образом, свое уязвленное самолюбие, встаю с каталки и, в сопровождении их удивленных взглядов, победно вхожу в свою палату. Они входят следом, и я получаю возможность одержать полный реванш – Стою у окна спиной к ним скрестив руки на груди.
- Звонили ваши знакомые. Попросили передать, что придут ближе к вечеру. А утром приходила мама, оставила халат и тапочки.
И правда: краешком глаза замечаю узелок на стуле. Студентки все еще стоят у порога. Видно, ждут заслуженное «спасибо» на прощание. Как бы не так. В ответ самодовольно улыбаюсь, смотрю сквозь жалюзи. Все то же бесцветное небо.., хотя нет сейчас на закате стало чуть ярче. И как там мои вороны?

* * *

Мои вороны уже ждут меня, расположившись на облюбованной нами скамеечке. Как говорят в таких случаях, место нагрели. Останавливаюсь – асфальт еще помнит брошенный утром арахис, но я желаю идти дальше. Вороны смотрят на меня внимательно, преданно, даже чутко, будто с пониманием. Большие карие глаза заглядывают в мою душу, а я вижу в них свое отражение и улыбаюсь. Только что приходили знакомые, но я отказалась от свидания. В душе – спокойствие и отстраненность, граничащая с безразличием. Это не свойственное мне качество пугает, но лишь на столько, чтобы вызвать легкую грусть о чем-то безвозвратном. Я ухожу все дальше по дорожке, чувствую птичьи взгляды и оборачиваюсь. Почему-то именно с воронами я так искренна.
… Незаметно для себя подхожу к пляжу, на редкость безлюдному и пустынному. Море тихое, сонное, только небо подернуто первыми сумерками. Сажусь на песок, обнимаю колени. С этого места виден весь залив. Где-то вдалеке, в серой дымке затерялся город, там - родители, друзья, знакомые. А здесь – просто легкость как во сне. Осознание этого приходит внезапно. Кто меня разбудит? Кто не даст заснуть?
… Легкий шорох песка невдалеке. Я почему-то не оборачиваюсь, будто что-то знаю заранее. Шаги совсем близко, но я упорно жду чего-то. Кто-то в белом садится рядом. Его халат небрежно наброшен поверх обычной одежды и теперь отливает голубизной.
- Счастливая, - говорит Счастливый, смотря куда-то вдаль.
Я едва заметно улыбаюсь. Чувствую: он оставляет одежду возле меня и идет к воде.
Я опускаю голову на руки. Наблюдаю сквозь полуприкрытые ресницы, как он плавает. Все так естественно.
Счастливый? – Да.
Счастливая? – Возможно.
Почему? – Потому что легка.
Сумерки совсем сгустились, а в них так просто заблудиться.