Венец творения, или Тараканий рай. Часть третья.

Часть третья. Конец Начала.

1. Явь

Солодухин проснулся в приподнято-благожелательном настроении - бодр, весел, счастлив. Напевая под нос какую-то незатейливую мелодию, он то и дело подходил к старому трюмо, чтобы окинуть себя критическим взглядом. Как глаголило большое зерцало, критиковать особо было нечего – годы милостиво отнеслись к его внешности. Еле дождавшись назначенного часа, Витек с некоторым волнением подошел к порогу соседской квартиры, и, резко выдохнув из себя нерешительность, позвонил. Вид открывшего дверь Сереги явно дал понять, что крепость придется брать штурмом.
- И чего это такие красотульки скучают в одиночестве? – с лучезарной улыбкой изрек он свою любимую присказку, едва переступив порог светлой кухоньки.
- Вот уж явно не по твою честь!
- Да ладно тебе, Надюха, я ж с миром пришел. Ну, здравствуй, Любаня!
- Здравствуй, Виктор.
- Как официально! Может, еще и на Вы перейдем?
- Нет уж, на Вы мы только к уважаемым обращаемся, - съязвила Надежда.
Солодухин сдержал чуть было не слетевшую с языка колкость, затем, снова улыбнувшись, по-свойски уселся на край углового диванчика, и обратился к Любане:
- Ну как, красивая, твоя жизнь без меня, хорошего, протекает?
Надежда фыркнув начала дребезжать в раковине посудой. Любаня, опустив глаза, смущенно улыбнулась.
- Все как у всех: живу, работаю, детей воспитываю.
- Муж-то не обижает?
- Не обижает. Я в разводе.
- Во как замечательно! А то уж думал тебя у него отбивать начать.
Любаня на секунду замерла, потом резко схватив сумку выскочила в коридор и начала торопливо собираться. Надежда, бросив полный ненависти взгляд на Солодухина, кинулась за ней.
- Ты это куда, Любань? Мы ж с тобой толком и поговорить-то не успели.
- Мне пора, Надюш. Давай на следующей неделе еще встретимся. Где-нибудь в городе.
- Ну, девочки, я вовсе не хотел вам все испортить, - растеряно пролепетал Солодухин.
- Все нормально, Витюш, мне действительно пора, - попыталась было разрядить обстановку Люба, но случайно сорвавшееся с языка полузабытое «Витюш» только добавило смущения. Она так стремительно вылетела из квартиры, что никто не успел даже попрощаться.
- Ну вот ведь принесло тебя за каким-то хреном!
Это была единственная услышанная Солодухиным фраза из обрушившейся в его сторону тирады Надежды. Все остальное надежно заглушила дверь.
- Любань, подожди!
В спешке он запнулся о ступеньку, но вовремя успел ухватиться за перила. Любаня резко остановилась и прошептала надтреснутым от сдерживаемых рыданий голосом
- Ты хоть понимаешь, что всю жизнь мне исковеркал…
Солодухин исступленно замер, словно задохнувшись от прозвучавшей в ее голосе боли.
- Ты даже представить себе не можешь, как долго мне пришлось с этим справляться. Я ведь жизнь готова была отдать лишь за одну надежду. Я мир без тебя принимать не хотела. Я дышать без тебя не могла!
- Но я…
- Молчи, прошу тебя! Не надо лишних и бесполезных слов: все что ты можешь сказать сегодня уже не имеет смысла. Я научилась жить без тебя, хоть это было и непросто. И теперь я умоляю... Нет, требую - не смей бередить мою рану! В мире и так много боли. Прощай!
Решительно вскинув голову она пошла дальше.
- Любань! Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
Она молча свернула на новый пролет.
- Неужели для меня все в этой жизни потеряно?!
Она остановилась, не успев опустить занесенную над следующей ступенькой ногу. В этот раз ее голос был холоден и спокоен.
- Не знаю, Витя. Это зависит только от тебя. И я уж точно не смогу тебе помочь. Не хочу помогать.
Стук ее каблуков постепенно растворился в гуле вечно спешащего города, а Солодухин все еще продолжал стоять на лестнице, оглушенный осознанием растворившейся в вечности возможности счастья. Затем он, едва волоча ноги, пошел домой, достал из холодильника початую вчера бутылку Беленькой, налил, выпил… Желудок было что-то буркнул, но кусок малосольного огурца быстро его успокоил. Снова наполнил стакан, вздохнул, и… замер от навалившейся невесть откуда взявшейся безысходности. Раздался стук в дверь. Солодухин продолжал сидеть уставившись в пол с полной рюмкой в тоскливо опущенной на колено руке. Стук повторился снова. И снова. Солодухин не двинулся даже от скрипа открывающейся двери.
- Витек, ты дома?
Тишина.
- Витек!
Из темноты коридора выглянула обеспокоенная физиономия Сереги.
- Вот ты где сидишь. Дверь нараспашку… Чего молчишь-то?
Серега прошлепал в стоптанных дырявых тапках до кухни, и, пододвинув табурет, сел напротив Солодухина, прямо у входа на кухню.
- Ну ты чего сник-то? Из-за Любки что ли? Вот уж никогда не поверил бы, что ты из-за бабы так расстроиться можешь!
- Она сказала, что я жизнь ей исковеркал… Может, и правда, а? Знаешь, я ж ее беременную бросил.
- Ты это… Выпей лучше. Знаю я все. Моя ж тебя потому и терпеть не может. Любка тогда еще пыталась то ли с собой покончить, то ли выкидыш домашний сделать – гадости какой-то коровьей наглоталась. В коме лежала. Думали, не выживет.
- Уууу, какая же я все-таки скотина!!! Даже ни разу к ней в больницу не пришел. Вроде как надежду напрасную давать не хотел…
- Да ладно, чего уж теперь себя казнить – все же образовалось. Выжила ведь!
- Выжила, образовалось… А я? Живу тут, словно сыч, как лев в клетке в этих стенах мечусь каждый день! Да уж какой там лев - шакал одинокий. Вон, у тебя Надюха есть. Стерва, конечно, но все ж не один. Сыновья опять же. А я? Помирать буду – воды никто не подаст. А все свободы хотелось… Да кому она на хрен нужна, коли нет тяги к жизни!
- Да ты выпей лучше.
- А Любка-то вон какой красавицей стала. Дородная такая. А я вот только сейчас понял, как сильно любил ее! Только ее и любил в этой жизни…
- Выпей, чего зря греешь.
- Да отвали ты вместе со своей Надеждой!
Тишина заволокла темную кухоньку звенящей в ушах пустотой. Ни звука. Ни движения. Вдруг за окном сверкнула молния и, буквально через секунду, раздался громовой раскат. Серега суетливо заерзал на табурете.
- Ну, это… Я пойду… А то Надюха опять скандал подымет. Ты не раскисай, давай. Держись, жизнь-то на этом не закончилась.
Солодухин словно и не слышал его. Он и не заметил, как ушел сосед, даже не вздрогнул от хлопка входной двери. Из небытия его вывели лишь первые капли дождя, словно сотня молоточков ударившие в окно. Подняв затуманенные тяжестью дум глаза, Солодухин некоторое время смотрел на стекающих по загаженному Жизнью стеклу посланников Небес. Но что толку в открывавших путь на Волю прозрачных дорожках, если в итоге все равно остается Муть?
Солодухин со вздохом окинул взглядом мрачные стены кухоньки, старую мебель, неубранный стол… Что-то черное проскользнуло мимо полупустой бутылки. Показалось? Нет, шевелится. С третьего раза Солодухину удалось зажечь светильник. Таракан! Да какой огромный! Рука, потянувшаяся было прихлопнуть зазнавшуюся мерзость, чуть не расплескала водку из зажатого в ней стакана. Ээх… Высоко задрав голову, Солодухин опрокинул в себя ее теплое содержимое. Не пошло – вывернуло, едва до мойки успел добежать. Вместе с противной склизкой жижей из растревоженного нутра на волю вырвался рык очнувшейся на миг Души. Нахлынувшие вдруг слезы застили глаза, и еще долгое время было невмочь оторваться от смердящей вчерашним счастьем раковины. Наконец от нее отделившись, Солодухин снова присел за стол и, облокотившись на локти, стал водить затуманенным от нахлынувшей горечи взглядом по его поверхности. А таракан-то никуда не исчез. Даже с места не сдвинулся! Так и стоит возле бутылки, лишь изредка поводя по сторонам своими усиками-антеннами.
- Ну чего смотришь? Шевелишь тут своими усами… Думаешь, небось, что все понимаешь. А ведь никогда тебе, букашка мерзкая, не понять боли человеческой души! Эээх…
Схватив бутылку, Солодухин резко плеснул в стакан еще секунду назад такого отвратного, но все равно безумно манящего пойла. Выпил залпом. Прошло.
- Глядишь, значит? Ну, гляди, гляди… Вот щас допью и сразу прихлопну тебя, уродца мелкого! Все равно ж никакого прока от тебя нет. И расстраиваться наверняка никто не станет.
Следующая порция огненной воды разогнала по телу долгожданное тепло. Солодухин удовлетворенно крякнул, таракан слегка шевельнул усами.
- Антеннами своими тут дергаешь… А понимаешь ли ты, что я - твой Бог? Ты хоть знаешь, кто такой Бог? Это, брат, тот, кто вершит Судьбы, кто может и карать, и миловать. Вот щас прихлопну тебя, значит, судьбу твою свершу.
Плотоядно ухмыльнувшись, Солодухин налил себе очередную дозу и тут же осушил. Скривился от обжегшей горло жидкости, зажевал сморщенным огурцом. Вздрогнув на цыганский манер, он довольно хмыкнул и, приняв привычную уже сутулую позу, вновь уставился на таракана. Тот за все это время так и не сдвинулся с места.
- Да, могу казнить! А ведь могу и помиловать тебя, если захочу, конечно. Вот милую и все тут! Живи, скотина. А то ведь для вас, тараканов, небось, рая-то нет. Да и откуда ж ему взяться? Рай Бог для людей создал, чтобы после жизни трудной могли они счастьем насладиться. Вот мне сейчас плохо, а как помру – хорошо будет. Он там, наверху, следит и считает мои печали. Много их у меня было. Грешил, правда, тоже, но ведь в том и каялся.
На этот раз бутылка оказалась пустой, и, печально вздохнув, Солодухин катнул ставшую бесполезной тару по полу в угол.
- А ты Рая не достоин, потому что ты не Человек, и не знаешь ни грусти, ни совести. Я же – Венец Его Творенья. Он меня сотворил и любит теперь безгранично, как свое детище. А от любви, брат, никуда не деться даже ему. Оттого и сам милует, и нам велит. Вот я тебя и милую, хоть и не люблю. Да ты ж у меня уже сейчас как в раю живешь: жрешь, что найдешь, спишь, где захочешь, и без всяких мук и обязательств – ничего я от тебя не требую. Вот и выходит, что я для тебя больше чем Бог. Получается, что я для тебя вроде отца родного. Так-то, братуха.
Опустив голову на сложенные руки, Солодухин еще какое-то время что-то бормотал. Пару раз он даже силился приподняться, но в конце концов засопел, успокоившись под мерный стук дождя.

2. Он

Не любишь ты меня… Свысока смотришь, милуешь, «букашку мерзкую». А скажи-ка, в чем конкретно, по-твоему, заключается твое надо мной превосходство? И так ли уж велико между нами различие? Все мы, живущие на земле, действуем по единому давно утвержденному сценарию: рождаемся, растем, развиваемся, отмираем. Ты, как и я, нуждаешься в пище, воде, воздухе, безопасности. Я, как и ты, думаю, мечтаю, люблю, ненавижу. В чем же разница? Во внешнем лишь, но оно, как известно, переменчиво…
Да, я не человек, и, честно говоря, даже не хочу им быть. Это сейчас не хочу, а раньше, в пору далекой юности, я с глубокой завистью следил за тобой из-за раковины. Или с настенного шкафа. Или из-под плиты. Тогда ты представлялся мне всемогущим великаном, которому безропотно покоряется весь мир - о, как же я мечтал хоть чем-то походить на тебя! И ведь нашел способ: по твоему примеру с пренебрежением стал относиться к своим собратьям.
Пожалуй, в науке высокомерия я даже превзошел своего учителя: он всего лишь отрицал значимость недопонятого чужого мира, я же низвергал авторитеты своего настоящего. Правда, «низвержение» происходило лишь в моем сознании, однако и этого было вполне достаточно для развития хронической эйфории мозга от самовзрощенного величия. И даже образовавшийся вокруг вакуум не мог сбить меня с намеченного пути: моего кумира собственное одиночество совершенно не напрягало, так с какой стати я, во всем его обожествлявший, должен был тяготиться сложившейся ситуацией? К тому же восторгаться собой удобнее в уединении. И кто знает, до чего бы мог дойти я в искусстве самолюбования, если бы в один из дней ты не разрушил мой мир, в одночасье уничтожив всех родных и близких. Скажи, за что? Чем они перед тобой провинились? Может, твоей жизни угрожали? Или последнюю крошку отобрали? О, нет! Они просто позволили себе сосуществовать с тобой на одной территории. И ты их смял. А затем смел. Пусто, холодно, безразлично – мой кумир оказался бездушным палачом, способным из прихоти или от скуки уничтожить целую нацию. Лишь потому, что ты таких как я не любит...
Впрочем, мне ли судить тебя за слепое подражание своему создателю? Ведь и он, судя по твоим словам, не особо жалует тебя, раз готов казнить в любое мгновение. И это само по себе странно и непонятно. В чем смысл уничтожения собственного творения? Ты сказал, печали он твои считает. Но что за радость наблюдать за мукой? Говоришь, награду за страдания после смерти в раю обретешь. А ты уверен в существовании столь желанного тобой места? Может это лишь очередная шутка бессердечного соглядатая? Ведь, пожалуй, нет ничего комичнее для Вечного, чем наблюдать за прижизненным стремлением смертных к крайней точке невозврата ради призрачной надежды.
А по мне идея рая абсолютно абсурдна, так как самим своим существованием лишает жизнь всякой ценности. Ведь, следуя этой теории, если и стоит к чему-то стремиться, то только к смерти. И чем раньше умрешь, тем скорее будешь счастлив. При этом родители становятся главными нашими врагами, потому что явили нас миру для мук, а изверги и убийцы – героями и благодетелями, так как через смерть и боль к раю приближают. Идиотизм? Ну, на самом деле все зависит от того кто, как и куда умудрится эту мысль повернуть. Случалось в истории цивилизаций, что и более бредовые идеи вдруг превращались в национальные.
Знаешь, однажды таким «благодетелем» мог стать и я, когда, едва оправившись от последствий Великого Мора, решил тебя убить. Потому, что платить, и желательно в полном объеме, должны все. Но окупает ли жизнь одного существа смерти сотен других? Сопоставимо ли одно убийство с уничтожением целого рода? Нет, тогда ни о чем подобном я не размышлял. Я просто жаждал мести.
Сам план убийства был незамысловат – всего-то и требовалось, что попасть в твою глотку и перекрыть собой твое дыхание. Проникнуть в тело при жизни, чтобы воедино слиться с ним в танце смерти. Несколько долгих ночей я провел на твоей подушке в ожидании подходящего момента. И вот он настал: сбившееся в кучу над широко открытым ртом моего идола одеяло могло послужить прекрасным трамплином для нашего совместного полета в небытие. До сих пор помню с каким трепетом я взбирался на эту гору; мысль, что судьба моего кумира полностью зависит от меня, пьянила и будоражила кровь. Вот она, Вершина жизни! Моя мечта сбылась! Так почему же я медлил?
Я стоял сверху и смотрел на тебя: видел, как нервно блуждают за веками глаза; слышал, как надрывно рвется наружу дыхание; чувствовал, как словно в предчувствии беды мелкой дрожью вздрагивает тело. И чем дольше я наблюдал, тем более жалким представлялось мне собственное желание стать твоим отражением. Я не смог ни понять, ни вспомнить, зачем, почему и для чего стремился походить на тебя. И радость превосходства померкла от сознания, что в попытке повторить твою жизнь я потерял свою. Даже сейчас, взяв на себя право распоряжаться чужой жизнью, я вновь подражал тебе. Мне стало горько. И я ушел.
Я вовсе не молю тебя о любви - понимаю, ты не обязан. И не желаю другой судьбы, ибо уже не однажды сталкивался с последствиями исполнения желаний. И даже о рае я не мечтаю, потому что уже обрел свой мир. В себе, с собой. И благодаря этому я счастлив уже здесь и сейчас! Мой рай – это не место, а состояние.
И знаешь, думаю, что если бы твой Бог действительно заботился о тебе, то вместо обещаний посмертного блаженства помог тебе обрести гармонию при жизни. А может быть, именно к этому он тебя подводит своим невмешательством? О! В таком случае право на свободный выбор Настоящего – лучшее, что ты мог получить от него в дар! Потому что только «здесь и сейчас» имеет реальное значение. Все остальное миф.
Но если все же рай и существует, то твой Бог скорее всего ужасно огорчен тем, что ты о нем узнал. Потому что ему, любящему, должно быть безумно тяжко наблюдать за тем, как ты в мечтах о неведомом упускаешь возможность обрести рай своей Души. А ведь до него рукой подать!
Вздохнул… Неужели он меня слышал? Тянет руку… Ты можешь меня слышать?! Значит, ты, наконец-то, начал меня понимать! Ты все пон…

3. Последняя.

Резкая боль в руке заставила Солодухина очнуться. Вот как можно было умудриться так сильно ладонь поранить?! А, это не кровь, всего лишь грязь какая-то. Да уж, здесь явно уборки не хватает. Ладно, это завтра. Или как-нибудь потом. Сейчас надо добраться до постели и выспаться по-человечески. Может все же сходить к Елене и извиниться? Глядишь, не убудет, а кривая куда и вывезет. Все, спать!
… А ночью ему опять приснилась мама. Она сидела на лавочке у своего покосившегося домика и с тоской смотрела куда-то вдаль. И был рядом с ней кто-то еще. Светлый. С большими усами.