Светлячок (главы 1-2)

Светлячок

Римская провинция Реция
167 год н.э.

«Успокойся и не нервничай! Да, ты немного заблудился, но ведь лес небольшой и ты не мог далеко уйти от дома», — сказал себе Ардан Неррий, стоя по колено в болотной жиже.
Ардан пришел в лес в поиске какой-нибудь дичи, но она ему долго не попадалась, и он забредал все глубже и глубже в лес. И вот, наконец, подстрелив небольшого зайца, он понял, что уже давно сбился со знакомой тропы. Всеми силами пытаясь вспомнить дорогу домой, Ардан бродил кругами, углубляясь то в одну, то в другую сторону. Солнце постепенно садилось, и на землю медленно опускался мрак. В воздухе витала прохлада и сырость. Ардану очень не хотелось бродить по лесу ночью, дело было не только в том, что он очень устал и проголодался. В деревне поговаривали, что в лесу водится ведьма, которая по ночам выходит на охоту за человеческой плотью. Ардан Неррий не был человеком суеверным, однако, слыша отдаленные птичьи голоса и чувствуя холодное прикосновение ветра, он почувствовал, как мурашки бегут по его спине, а сердце наполнилось каким-то непонятным страхом. Его грубые шерстяные штаны намокли и отяжелели так, что мешали идти. Но он не сдавался и упорно двигался вперед.
«Может я смогу сориентироваться по звездам, когда они появятся»
Ардан прислонился к стволу дерева, чтобы немного отдохнуть и, устремив утомленный взгляд вдаль, увидел несколько мерцающих огоньков. Сердце наполнилось радостным трепетом.
«Только бы мне это не померещилось!»
С новыми силами Ардан устремился в сторону огоньков. Через некоторое время их уже стало четыре, затем шесть… Огоньки уже не мерцали, а четко вырисовывались на горизонте. Это были огни его родной деревни, состоящей всего лишь из нескольких десятков домов.
И хотя жители называли свою деревню «Светлячок», официального названия у нее не было, она была лишь небольшим населенным пунктом недалеко от дороги в Батаву Кастру. Когда-то здесь находился легион, охранявший границу с варварами. Так как легионерам регулярно платили жалование, сюда стали постепенно приезжать местные торговцы. Сначала они просто разбивали шатры, затем, решив осесть здесь, стали строить себе дома и лавки. Через некоторое время близ лагеря построили трактир, который пользовался бешеной популярностью. Привыкшие к этим местам ветераны, отслужив свой срок, тоже стали строить дома и селиться там со своими семьями. Так и образовалась эта деревушка.
Стоя холодными вечерами в карауле, легионеры видели огоньки деревни, которые их так манили. Они то и стали первыми называть деревню «светлячком».
Какое-то время «Светлячок» был очень крупным поселком и мог даже претендовать на звание городка. Но с началом войны с Парфией, император Троян перебросил легион на Восток. В результате поселок превратился в небольшую деревеньку. Торговцы ухали следом за легионом, трактир опустел, остались лишь некоторые семьи, успевшие обзавестись здесь своим хозяйством.
«Как же ей подходит название Светлячок», — подумал Ардан, входя в родную деревню.
Тут его окликнул знакомый хриплый голос:
— Ардан, не стоит в такое время по лесу слоняться!
Ардан оглянулся и увидел Публия Руффия, одетого в старую серую тогу, под которой он носил армейские шерстяные рейтузы. Публий отслужил тридцать лет лекарем в легионе, а теперь лечил своих односельчан, за что пользовался большим уважением.
Ардан вежливо поприветствовал старика и ответил:
— Я охотился и немного заплутал, — Ардан продемонстрировал ветерану свою добычу.
— Парень, иди лучше скорей домой, твои родители уже волнуются!
Нахмурившись, он кивнул в ответ.
«Мой отец волнуется? Это железный человек не ведает никаких эмоций кроме раздражения и злости. А вот мать, как всегда…» — Ардан представил картину, которая ждет его дома: не находящая себе места мать и хмурый отец. Как только он переступит порог, они сразу накинутся на него. Мама будет причитать, а отец как всегда хмуриться и возможно ворчать, и это будет происходить одновременно.
Его отец Сирос Неррий был одним из самых состоятельных людей в деревне, он провел двадцать пять лет своей жизни в армии, где и заработал приличную сумму, которую вложил в хозяйство. Его крепкий и просторный дом возвышался над другими шаткими домами деревушки. Семья Ардана владела не только обширным участком земли для земледелия и несколькими лошадьми, но и стадом овец.
Минуя обветшалые ограды и заборы, под несмолкающий лай собак Ардан шел вдоль единственной улицы родной деревни. Казалось, что здесь время пошло в обратную сторону. Деньги медленно, но верно выходили из оборота, односельчане обменивались натуральными продуктами, шумно напивались на праздники, сочиняли легенды об окружающих местах и почти не интересовались делами за пределами деревни. Однако было здесь и несколько очень интересных личностей, непонятно, что забывших в этом захолустье. Первая – это богатый купец Рустиций Веррес, принадлежавший к сословию всадников. Его особнячок находился в небольшом отдалении от деревни. Ухоженный сад, конюшни, несколько десятков слуг и личная охрана, это было так необычно для «Светлячка». Рустиций поселился здесь со своей семьей несколько лет назад, но не вел никаких торговых отношений с жителями деревни. Возможно, он просто искал здесь убежище от чумы, которая сейчас свирепствовала в Италии, или как поговаривали, прятал свои капиталы. Мальчишек, забиравшихся в его сад за фруктами, обычно вышвыривали из дома через парадную дверь со следами розг на спине и плечах. В детстве Ардан и сам однажды залез к Рустицию, скорее из любопытства, чем от желания поесть фруктов. Но вместо розг купец повелел слугам дать ему несколько горстей винограда и попросил в следующий раз постучаться в дверь. Вторая – это учитель и философ Фавоний, который приехал в «Светлячок» следом за Рустицием, но поселился отдельно от своего хозяина. Фавоний учил сына Рустиция, а по вечерам они, сидя с бокалами вина у огня, философствовали на разные темы. Ценой больших усилий отец Ардана договорился, чтобы Фавоний нашел время и для своего сына. В результате несколько часов в день Ардан получал уроки письменности, философии и истории, в которых он делал определенные успехи, но с большим трудом.
Ворота отворил старый слуга Петроний, и, отвесив молодому господину, почтительный поклон, тихо сообщил:
— Родители уже заждались!
Ардан снова только кивнул в ответ. Радость от того, что он выбрался из леса, уступила место досаде и печали из-за того, что ждет дома и избежать этого нельзя. Дверь Ардану пришлось открывать самому, так как кроме Петрония слуг в доме больше не держали. И хотя ранее у них была парочка рабов, но один сбежал, а второй так надоел отцу своей ленью, что тот решил избавиться от него, продав по дешевке своему соседу. На время пашни или сборки урожая нанимали временных рабочих, как правило, из своих же односельчан, а стадо пасли местные мальчуганы.
Ардан вошел в плохо освещенную прихожую и сразу увидел стоящий в дверях гостиной силуэт матери. Несмотря на то, что ей было уже почти пятьдесят лет, она сохранила часть прежней красоты и стройную фигуру. Она носила римское имя Фаустины, и хотя ее родители были наделены римским гражданством, в ее жилах не было ни капли римской крови. В чертах ее лица улавливались реты, издавна населявшие Рецию. Светлые волосы, уже немного подавшиеся седине, она до сих пор заплетала в косу.
— Ну, наконец-то! Я так волновалась! — услышал он взволнованный голос.
— Я охотился! — коротко ответил он, вручая Фаустине убитого зайца.
Та немного посмотрела на него, критически оценивая и придя к выводу, что это только на один ужин, сказала:
— Так долго? Ты ушел ранним утром, а сейчас… Я боялась, что с тобой случилось несчастье, в лесу же много диких зверей, болот…
— Мам, мне уже семнадцать лет, я могу сам о себе позаботиться! — прервал Ардан изречения матери.
— Согласен, в девятнадцать я уже год, как служил в легионе, — услышав за спиной ровный, слегка хриплый и холодный голос отца, Ардан невольно вздрогнул. — Ну и что же ты делал целый день?
Раздражение, вызванное материнскими причитаниями, сразу уступило место робости, отец всегда его подавлял. Этот высокий, широкоплечий, мужчина, пятидесяти лет, казалось, был тверд, как скала. В его густых темных волосах не было ни одного седого волоса. Немного грубоватые черты лица, с полученным во время сражения шрамом на левой щеке, скрашивали проницательные карие глаза. Неудивительно, что двадцать лет назад мать так влюбилась в него.
— Я заблудился в лесу. В поисках добычи я забрел слишком глубоко и…
— Заблудился? За то время, что ты пропадал, наш лесок можно дважды пройти насквозь, — усмехнулся отец.
Ардан удивленно вскинул брови:
— Его это забавляет! Что-то новенькое, может он уже немного выпил?
Сирос снова нахмурился. Он вспомнил, как осенью лет пять назад сам забрел в лес в поисках дичи. Тогда по деревне ходил слух, будто в лесу завелись волки, и кто-то решил выкопать парочку охотничьих ям, тщательно замаскировав их ветками и листвой. Ни одного волка в них так и не попалось, зато увлекшийся погоней за зайцем, Сирос угодил в одну из таких. При падении он сломал себе правую ногу. После того, как несколько попыток самостоятельно выбраться, провалились, он пролежал на мокрой земле до утра следующего дня, ожидая помощи. Когда его, наконец, вытащили незадачливые охотники, он был в бессознательном состоянии. Несколько дней у отца был тяжелейший жар, его рвало, он постоянно кашлял. Публий Руффий испробовал все доступные ему средства, а потом развел руками, сказав, что теперь все в руках богов. И боги оказались благосклонны, постепенно Сирос пошел на поправку, и спустя пару недель почти полностью выздоровел. Но пока он лежал в жару, ему неправильно вправили сломанную ногу. С тех пор отец все время хромал и не мог работать как прежде. Но еще хуже были приступы сильной боли в ноге, начинающиеся при смене погоды или перенапряжении. Во время таких приступов он был прикован к постели, не мог встать, и единственное, что ему оставалось — это стонать или вернее даже выть от боли. Вино, которое он раньше ненавидел, стало единственным средством способным хоть немного облегчить страдания. Постепенно он начал пить сразу, как только чувствовал первые покалывания в лодыжке.
И теперь он, на мгновение, представив, что с его единственным сыном могло случиться подобное несчастье, невольно поежился, почувствовав, как пробежал холодок по спине. Его голос стал неожиданно мягким:
— Я рад, что ты решил проявить заботу о семье и отправился на охоту, хотя в этом и не было особой необходимости. Но нужно быть осторожнее и не заходить в незнакомые места.
— Я просто…
Отец оборвал оправдания Ардана властным взмахом руки:
— Я вижу ты вымок, иди переоденься! Фаустина, пора ужинать, кликни Петрония, пусть накрывает на стол!
Ардан снял промокшую одежду, взял ведро воды и, выйдя на улицу, смыл с себя прилипшую к телу грязь и пот. Затем он надел чистую серую тогу и сандалии.
«Как легко я отделался», — с улыбкой подумал Ардан.
Но когда его взгляд упал на мать, которая разделывала на кухне зайца, он почувствовал резкий укол совести. Ардан обнял мать и тихо прошептал ей на ухо:
— Прости, мне жаль, что я заставил вас волноваться!
Фаустина улыбнулась в ответ и, поцеловав сына в щеку, сказала:
— Ты вернулся, и это — главное! Заяц будет жариться еще некоторое время, отдохни немного, а потом приходи к столу.
«Во всяком случае, я знаю, как можно безошибочно поднять маме настроение. Жаль, с отцом это никогда не сработает!» — подумал Ардан, решив перед ужином немного вздремнуть.

Семейный ужин

Пока Фаустина готовила ужин, Петроний накрывал на стол и растапливал огонь в столовой, а Ардан спокойно спал у себя в комнате, Сирос проковылял к себе в кабинет. Это была небольшая комната, заставленная недорогой, но хорошо отделанной мебелью. Сирос знал грамоту, но писать не любил, однако ему иногда приходилось это делать, ведя дела с финансами, заключая небольшие торговые сделки. Он оборудовал себе кабинет скорее для того, чтобы иметь место, где всегда можно уединиться, куда, кроме него, никто не имел право войти. Сирос склонился над сундуком, стоящим в углу, осторожно открыл его и, приподняв крышку, стал аккуратно извлекать хранящиеся там вещи: его любимая походная фляга, медальон с порядковым номером, он носил его на шее двадцать пять лет, кинжал, ранее всегда висевший у него на поясе, и, конечно, самый верный боевой товарищ гладиус – короткий римский меч. Центр тяжести сбалансирован по отношению к рукояти за счет увеличенного шарообразного противовеса. Острие имело довольно широкую режущую кромку для придания клинку большей пробивающей способности. Раньше он умел так ловко орудовать им, что казалось, будто меч это всего лишь продолжение его смертоносной руки. Сирос вынул меч из ножен. В былые времена он начищал его так, что глядя на лезвие, видел в нем свое расплывчатое отражение. Сирос выпрямился и заглянул на дно сундука, там лежала, пожалуй, самая важная реликвия — его старые доспехи. Они были очень тяжелые. Сирос не решился попытаться вынуть их, его нога ныла с самого утра. Он просто стоял и любовался ими. Казалось, его охватил какой-то трепет, в памяти закружился вихрь воспоминаний, а шрамы на спине, как показалось, налились кровью.
«Мои плечи уже отвыкли от их приятной тяжести», — подумал Сирос, чувствуя, как слеза потекла по его щеке.
Ему вспомнился его старый легион, боевые товарищи, поход в Дакию, где они усмиряли восстание, затем переброска на Восток, служба на границе с Парфией, многочисленные мелкие стычки с парфянами, восточные красавицы, подарки от императора, трофеи, потрясающее вино…. Эти воспоминания даже сейчас вызвали легкую ухмылку. Казалось, он был счастлив, у него было все, о чем мог мечтать настоящий воин. Но все же он вернулся домой. Сирос родился и вырос здесь. «Светлячок» был его единственным домом. Он отслужил положенный срок, и горячо распрощавшись со своими товарищами, покинул Восток навсегда.
Почему? Этот вопрос он задавал себе много раз. Возможно, в глубине души он желал тихой и спокойной жизни. А всех куртизанок мира ему была дороже одна единственная женщина, что делила с ним ложе уже многие годы!
Свеча потухла, и комната погрузилась во мрак. Сирос глубоко вздохнул и произнес:
— Как же все-таки амбициозны мы были! Сражались за империю, за ее граждан и, конечно, за императора. А эти слова: «Вперед за Императора…», — Сирос тихо усмехнулся. — Но как же иногда жестоки мы бывали! Как безжалостны! Мы готовы были выполнить любой приказ, не задумываясь ни о чем, кроме того, что это нужно выполнить. Но порой как добры и самоотверженны! Таскали на себе раненных, помогали беженцам, закрывали товарищей от стрел и метательных копий.… Как сплоченно бились, чувствуя рядом верное плечо сотоварища! А теперь уже много лет, как это не более чем воспоминания. Я превратился в старую рухлядь, которая не способна даже пасти овец…
В коридоре послышались шаги, Фаустина шла будить сына к ужину.
— Мой сын, моя единственная радость, неужели и он станет такой же рухлядью. Если он останется в деревне, то с ним это неизбежно случится. В конце концов, самую страшную травму в своей жизни я получил не в легионе, а именно здесь.
Сирос вздохнул: «Глядя на него, я очень сомневаюсь, что он бы выдержал службу легионером. Тяжелые работы при возведении укреплений и лагеря, утомительные марши по тридцать миль в день, таща припасы на себе словно маленький мул, и этот карающий жезл центуриона. Он опускается на твою спину за оплошности, нерасторопность или, если у центуриона просто плохое настроение, ветеранов он трогать не смел, а вот новичков…».
Снова шаги в коридоре, на этот раз они замерли у его двери. Фаустина пришла звать мужа ужинать, но не решалась открыть дверь, боясь побеспокоить его.
— Сейчас иду! — громко сказал он через дверь.
Фаустина ушла. Сирос принялся складывать вещи обратно в сундук. Аккуратно все уложив и снова заперев его на ключ, Сирос выпрямился и тихо сказал:
— Нет, и эта жизнь не для Ардана. Но я найду способ вывести его в люди.
Сирос ненадолго задержался в двери и еще раз посмотрел на сундук.
«Одни воспоминания», — подумал он и, закрыв дверь, заковылял в столовую.
В последнее время они питались достаточно скромно. Весна только началась, а припасы постепенно заканчивались. Заяц, принесенный Арданом, был не велик, Фаустина с трудом разделила его на три более-менее равные части и подала на стол, прибавив к нему как можно больше вареных овощей. Сирос велел Петронию принести из погреба бутылку домашнего вина. Ардан, Фаустина и Сирос выпили по маленькому кубку вина и принялись за еду. Каждый ел не спеша, уткнувшись в свою тарелку и тщательно пережевывая пищу. Сирос закончил первый, он отставил тарелку в сторону и, выпив еще одну чашу вина, откинулся на спинку стула. Стояла практически полная тишина, слышалось только потрескивание огня и приглушенное чавканье Петрония, поедавшего в соседней комнатушке свою овощную похлебку.
«Проклятый старик!», — раздраженно, подумал Сирос. «От него никакого проку, я бы уже давно избавился от Петрония, если бы он столько лет не служил нам. Он как моя старая походная фляга, мне уже никогда не придется пить из нее, но выкинуть рука не поднимется».
Ардан опустошил свою тарелку и поднял взгляд на родителей.
«И некоторые сомневаются, что у богов есть чувство юмора», — подумал Ардан, рассматривая родителей, но стараясь, чтобы они этого не заметили. Сейчас, когда они сидели рядом, разница между ними была настолько разительно, что в очередной раз удивила Ардана. «Они такие разные, и все же столько лет живут вместе и, наверно, понимают друг друга с полуслова. Я сам как будто что-то среднее между ними. У него такие густые темные волосы, у нее светлые, а у меня каштановые. У отца проницательные темно-карие глаза, у матери обворожительные голубые, а у меня просто серые. Даже ростом я выше матери, но ниже отца».
Фаустина доев, вытерла губы полотенцем и тихо вздохнув, подумала:
«Еще один день прошел. Если бы не Ардан, то он бы ни чем и не запомнился. Скорее бы приехал торговец одеждой, хоть какое-то событие»
Они еще некоторое время сидели, молча, занятые своими мыслями, пока молчание не нарушил Сирос:
— Ардан, у меня есть для тебя важное поручение. Нужно отвести двух овец в соседнюю деревню Сегеста и отдать их торговцу Сурре. Сурра торгует свежим мясом и шкурами, поэтому овец я забью завтра еще на рассвете.
Ардан кивнул.
— В Реции нехватка денег. Возможно, Сурра будет пытаться выменять тушки овец на инвентарь, фрукты или даже вино. Не соглашайся, бери только золотыми. По пять золотых за каждую овцу. Если он очень заупрямится, можешь немного уступить, но это только в крайнем случае.
— Я все понял, — ответил Ардан.
— Еще двух, — Фаустина оторвалась от своих мыслей. — Но мы и так уже продали Сурре десяток в прошлом месяце. Так у нас овец не останется.
— Я знаю, — раздраженно ответил Сирос. — Но налоги снова подняли. Что поделать, если наши императоры (тогда у власти находились двое названных братьев-соправителей Марк Луций Вер и Марк Антоний Вер) думают только о том, где найти деньги для игр и праздников.
— Я думал, они тратят деньги на борьбу с чумой, — сказал Ардан.
— Чушь. Чума так и свирепствует в империи. А в Риме устраивают большие игры, чтобы как следует отметить очередной праздник и задобрить народ.
Фаустина снова тихо вздохнула, поднялась и стала убирать со стола.
— Я сегодня разговаривал с Фавонием, — сказал Сирос, хмуро посмотрев на сына. — Он говорит, что ты стал мало времени уделять занятиям. Не читаешь свитки, которые он тебе дает, плохо запоминаешь то, что он рассказывает, много отвлекаешься.
— Философия — это просто бред. Я пытался учить, пытался слушать, но это так скучно и глупо. Не понимаю, зачем мне она?
— А ты что, хочешь всю жизнь пасти овец? Знания, которые тебе дает Фавоний, необходимы для карьеры. Я ничего это не изучал: ни философии, ни истории, ни греческого. У тебя есть возможность стать не только тупоголовым легионером или пастухом. Ты сможешь перебраться в город и устроиться в казначейство, в канцелярию, в архивы. У меня есть несколько достаточно влиятельных знакомых, которые помогут тебе найти неплохое место, но для этого ты должен кое-чему научиться.
— А если я не хочу уезжать в город? Отец, я хочу жить здесь и продолжать вести наше хозяйство.
Голос Сироса вдруг стал мягче:
— Сын, оглянись вокруг! Через пару лет у нас ничего не останется. Налоги растут с каждым годом, продукцию сбывать все труднее, даже работников на поля найти становится проблемой, молодежь старается покинуть деревню, а та, что остается, предпочитает работе празднество и пьянство. Последнее время мы едва сводим концы с концами.
— Но это только временные трудности. Чума пройдет, порядок снова восстановится.
— Мне нравится твой настрой, жаль, я его не разделяю, — Сирос выдавил из себя подобие улыбки.
— К тому же, — продолжил Ардан, — молодежь в деревне есть, и вполне надежная. Мои друзья: Приск, Варий, Леллий, Ус… — Ардан хотел произнести еще одно имя, но оборвался на полуслове.
— Догадываюсь, чье имя ты хотел назвать. О ней-то я и хочу с тобой немного поговорить!
Сирос замялся, не зная, как начать. Он немного пожевал нижнюю губу и начал, стараясь говорить, как можно мягче:
— Ты ведь имел в виду Устину, дочь Нельрия?
Ардан кивнул в ответ.
— Я не могу тебе приказать, поэтому лишь советую, оставь ее!
— Что? — возмутился Ардан, резко встав.
— Успокойся и сядь, — это была скорее просьба, чем приказ.
Ардан инстинктивно подчинился и сел.
— За ней ухаживает сын Рустиция, Квинт Веррес. Не стоит тебе становиться у него на пути. Эти богатые сметают таких как мы и даже не оглядываются.
Ардану почувствовал резкий прилив раздражения, щеки покраснели, глаза заблестели.
«Хм. А вот это у него точно от меня», — подумал Сирос, глядя, как неожиданно преобразился его сын.
— Ерунда. Это городскому хлыщу просто нечем заняться. Он приударяет за ней, чтобы просто развеять скуку. Через пару недель она ему надоест, — с жаром высказался Ардан.
— Ты абсолютно прав. Для Квинта это просто забава. Но ты для него лишь небольшое препятствие, которое сделает эту забаву еще интереснее. Он постарается унизить тебя, показав свое превосходство. Лучше просто подожди немного, Устина ему быстро надоест.
— Подождать? Я не могу поверить, что это говоришь ты, отец. Человек, который полжизни прослужил под знаменем легиона, сражался с оружием в руках и никогда не отступал.
Слова сына немного задели Сироса, однако он старался этого не показывать.
— Далеко не все сражения выигрываются лобовой атакой, сынок. Пойдешь напрямик и проиграешь.
— Но почему? Чем он лучше меня? Он не красавец и не силач, Квинт даже умом не блещет. Фавоний не раз давал понять, что даже я более способный, чем Квинт. Устине решать, кто ей нравится больше, и она…
— Выберет Квинта, — прервал его отец. — Посмотри на вещи глазами Устины, она родилась и выросла в этой деревни и нигде дальше соседней Сегесты не бывала. Квинт для нее как глоток свежего воздуха. Ему достаточно просто завести разговор о гладиаторских боях или скачках, как она будет слушать, не отрываясь. Дешевая побрякушка из Рима для нее, как дорогое украшение. А прогулка верхом на одной из тех роскошных лошадей, что у них в конюшни, одно из самых больших впечатлений в жизни.
Ардан глубоко вздохнул.
— Я просто не смогу относиться к ней как прежде после того, как ей попользуется этот хлыщ, — тихо сказал Ардан.
Последние слова сына Сирос почти не расслышал, но понял смысл сказанного сердцем. Он поднялся и, потрепав сына по плечу, сказал:
— В мире множество других девушек, которые красивее и умнее, чем Устина.
— Но если она единственная, кто мне нужна.
— Это тебе пока так кажется, вот выберешься в большой город, поверь, там ты о ней и думать забудешь. Там такие красавицы!
Ардан выдавил из себя улыбку. Его огорчал этот разговор, но внимание отца льстило ему.
— Тебе завтра рано вставать. Иди спать и учти, я разбужу тебя еще до зари.
Ардан поднялся из-за стола и не спеша покинул столовую. Сирос выпил еще чашу вина и почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Он вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вечер был прекрасен, приятный прохладный ветерок обдал его со всех сторон, небо покрылось звездами, птицы щебетали в дали. Сирос вздохнул полной грудью и сразу почувствовал себя лучше. Он оглянулся и увидел, что Фаустина с кувшином и губкой в руках вышла вымыть посуду. Он осторожно подкрался к ней, насколько позволяла ему больная нога, и неожиданно обнял, прижав к себе. Она вздрогнула и чуть не выронили из рук посуду.
— Ты меня напугал! — воскликнула Фаустина, слегка посмеиваясь.
На самом деле она сразу заметила крадущегося мужа, но решила не лишать его удовольствия и изобразила небольшой испуг.
— А почему ты сама моешь посуду? Это работа Петрония, — спросил Сирос, целуя жену в щеку.
— Он уже спит, мне жаль его будить, да и вряд ли у меня получится!
— Мне уже так надоел этот старик, — сказал Сирос, но сейчас в его голосе не чувствовалось ни капли раздражения.
— Знаю, ты бы давно продал его, но такого старого никто не купит. А выгнать его, у тебя рук не поднимется.
— Точно так, — засмеялся Сирос.
— Знаешь, Ардан меня сегодня удивил, — Фаустина вдруг стала серьезной.
— Он заблудился. Не будь настолько строгой, со всеми бывает, — сейчас, когда сына не было рядом, Сирос мог позволить себе снисхождение.
— Я не об этом. Когда ты за ужином сказал, что однажды ему придется покинуть деревню и отправиться в город, он так переменился. Ардан так молод, я думала, молодежь только и мечтает поскорее выбраться отсюда. А он хочет остаться, удивительно.
— Я уверен в душе Ардан — мечтатель, как и все остальные молодые люди. И в тайне он, наверняка, так и видит себя путешественником или даже полководцем. Но наяву он не видел ничего, кроме нашей деревни. Мир за его пределами ему неизвестен, а неизвестность всегда пугает. Отчасти и я был таким же. Мне было очень страшно покидать родной дом, и первое время я страшно тосковал по нему. Но когда я оценил полноту открывшегося мне мира, то почувствовал себя по-настоящему счастливым. И с Арданом будет также.
Фаустина улыбнулась и подняла голову к залитому звездами небу.
— Как красиво! — произнесла она.
Сирос тоже взглянул на небо, но не увидел в нем ничего интересно. Он выпустил жену из объятий и отошел на несколько шагов. Фаустина принялась мыть посуду.
— Пока ты сегодня ходил за лекарствами к Публию Руффию, к нам заходил друг Ардана — Леллий, — сказала Фаустина, ненадолго оторвавшись от мытья.
—И что ему было нужно? — голос Сироса снова стал холодным и безразличным.
— Спрашивал, не нужен ли нам пастух, пареньку очень нужно немного денег.
— Когда он в следующий раз придет, гони его прочь. И нашим пастухам скажи, чтобы теперь приглядывали за стадом внимательнее.
— Но почему? Он же друг Ардана и…
— Наш сын еще не умеет правильно выбирать друзей. У Леллия на уме только вино и девушки. Вот он уж точно мечтает выбраться из деревни, как можно скорее и ничего не страшится.
— Что плохого в том, чтобы дать ему заработать немного?
— Фаустина, он не способен работать, — Сирос начал раздражаться. — Леллий мечтает оказать рядом с нашим стадом и украсть пару овец, чтобы продать, а на вырученные гроши убежать в ближайший городок, где тут же их прогуляет или пропьет. Поэтому я не хочу, чтобы он и близко подходил к моим овцам, моему дому и теперь я решил поговорить на его счет с Арданом. Пусть…
Сирос почувствовал, что увлекся и оборвался на полуслове. В последнее время он становился очень ворчливым, ему самому это не нравилось.
— Я поняла, — коротко ответила Фаустина и принялась дальше мыть посуду.
Сирос глубоко вздохнул, ему хотелось поговорить с Фаустиной на еще одну, очень важную тему. Но он не знал с чего начать.
— Знаешь, через пару лет не только Ардан, но и нам с тобой придется покинуть «Светлячок».
— Что!? — Фаустина выронила из рук тарелку.
— Здесь становится опасно. Племена варваров за Дунаем пришли в движение. В прошлом году они пытались вторгнуться в Панонию. Их с трудом отразили. Неизвестно, скоро ли они появятся снова. Легиона здесь уже давно нет, если варвары нападут, то мы окажемся беззащитны.
— Но ведь Панония достаточно далеко отсюда.
— Нас разделяет только Норик, но главное Реция тоже граничит с Дунаем. Это могут быть другие племена, Маркоманы, Языги, Кадавы, там варваров полно. И теперь они пришли в движение.
Фаустина опустилась на колени, и подобрал упавшую тарелку.
— Как только чума стихнет, нам придется продать хозяйство, у меня уже есть несколько потенциальных покупателей. Мы купим другой дом, заведем новое хозяйство.
— Мы здесь родились. Тебе не кажется, что мы слишком старые, чтобы начинать все заново?
Сирос ничего не ответил, лишь нахмурился. Фаустина начала снова мыть посуду.
— А где бы ты хотел завести новое хозяйство? — спросила она, не поднимая головы.
— Может, в Италии или Испании!
— В Ит… — она не успела договорить, Сирос подошел и резко наклонившись поднял ее на руки.
— Что ты делаешь? — воскликнула она.
— А разве незаметно, — голос Сироса снова стал мягким и теплым.
— Но твоя нога!
— В последнее время она меня совсем не тревожит, — соврал он.
Сирос понес жену в дом.
— А как же посуда?
— Подождет до утра, пока Петроний не проснется!
— Но я же такая тяжелая! — взмолилась Фаустина, искренне опасаясь за здоровье мужа.
— Глупости, ты в несколько раз легче, чем мои старые доспехи, — Сирос был, как всегда неумолим.