РЫБА НА СОЛНЦЕ - философский роман (Главы 1-2)

"Умирать он начал рано, практически с момента рождения. Когда его родили, он забился, как рыба, вытащенная ржавым крючком и упрямой безжалостной леской из воды на сушу."

Глава I: Крючок и леска.

Умирать он начал рано, практически с момента рождения. Когда его родили, он забился, как рыба, вытащенная ржавым крючком и упрямой безжалостной леской из воды на сушу. Ему было так страшно, что он даже не чувствовал боли. Он раскрыл рот и закричал, чтобы выпустить из себя весь этот переполнявший его ужас, так как иначе он бы просто взорвался в руках у акушера, забрызгав всех вокруг розовыми и алыми ошмётками стопроцентной красоты и совершенства. Это была бы идеально прожитая жизнь, без всяких «но» и «если бы». Но этого не случилось. Он остался здесь, и через некоторое время, утомлённый собственными судорогами, болью и криком, провалился в свой самый первый сон в жизни. Ему снились ржавый крючок и леска.

* * *

Лето накрыло Москву большим нестиранным шерстяным одеялом жары, которое, похоже, всю зиму провалялось где-то в старом затхлом сарае или было вытащено из койки, паралитика, страдающего злым хроническим энурезом. Со стороны Москвы-реки доносились разнообразные миазмы тлена и разложения. Пыль и копоть от сбившихся в километровые пробки машин садилась на осатанелые лица измотанных прохожих. Люди с завистью поглядывали на бродячих собак, растянувшихся в тени каштана – им хотелось бы также лежать на траве газона под деревом, высунув язык и лениво обмахивая себя хвостом, отгоняя редких мух. Но в отличие от собак, чьи желания сводились лишь к удовлетворению сиюминутных потребностей, людей выгоняли на улицы гораздо более сложные и запутанные мотивы. И вряд ли люди смогли бы объяснить собакам, что толкало их нестись сегодня куда-то сквозь жар и грохот многомиллионного города, даже если бы они и умели разговаривать по-собачьи.

Всю первую половину субботы Сэм провел, бегая по городу и решая накопившиеся за неделю рутинные проблемы, и только после обеда он поспешил на вокзал и взял билет на пригородный поезд.
«Дааа… жесткач какой…», - Сэма мысленно передёрнуло от отвращения. Скользкие от пота люди вжимались в чужие подмышки и спины в вагоне подмосковной электрички. Душные волны перегара и просто неприятного запаха изо ртов сограждан, не увлекающихся здоровым образом жизни, заставляли Сэма ещё выше тянуться на цыпочках, приподнимая голову над поверхностью этого людского киселя, мерно плещущегося в ржавой, выкрашенной в зелёный цвет жестяной банке. Изредка эти его усилия награждались волной свежего воздуха из открытого окна электрички, и раздражение немного отпускало и откатывалось на второй план, сменяясь обречённостью и ожиданием.

Основной дискомфорт исходил от толстой пожилой дачницы, которая обтекла мускулистый торс Сэма всеми своими дряблыми телесами, и, без стеснения пользуясь ситуацией, недвусмысленно тёрлась массивной грудью в районе живота молодого человека, упершись в его подбородок своей макушкой с редкими, блестящими от пота, крашеными волосами ядовитого морковного цвета.

В похожую ситуацию попала симпатичная студентка в коротком розовом топе в противоположном углу вагона, которая была зажата между двумя тучными пенсионерами. Они громко выражали своё недовольство машинистом электрички, правительством и порядками в стране. Судя по неестественно красным с синеватым отливом лицам и выпученным глазам, «кактусы смерти» уже успели неплохо принять на грудь горячительного. Довольные наличием большой аудитории они хрипло бросали в густой жаркий воздух свои, пересыпанные матами, возгласы возмущения, словно два петуха посреди стаи сонных кур.

Сэм мысленно пожелал себе терпения и приготовился было ещё к получасу тряски в набитой «колбасе», но машинист объявил о приближающейся станции, и студентка в розовом вдруг стала протискиваться к выходу. Молодой человек с облегчением выдохнул и, отодвинув в сторону размякшую дачницу, двинулся к тамбуру.

Скрипя всеми деталями, мотающими уже третий срок эксплуатации за преступление быть сделанными в России, поезд несколько раз содрогнулся и с неприятным скрежетом остановился перед платформой с ржавой табличкой с надписью «Перваково». «Внимание пассаж-уэмляуэ-стан-ххр-ваково», пролязгал металлический голос машиниста, с нескрываемой ненавистью ко всему живому.

Ещё секунда и Сэма выплеснуло из вагона потоком разогретых тел. Он покорно передвигался вместе с течением, стараясь не терять из виду розовый топик незнакомки, который то и дело мелькал в водоворотах этой людской реки метров в ста впереди от него. Небольшая, но увесистая сумка-планшет из парусины на лямке с надписью «Free Your Mind” сбивалась вперёд и мешала ходьбе, и Сэм то и дело откидывал её назад за спину.
«Семечки, покупаем семечки!» - гаркнула прямо в ухо Сэма румяная бабка. Он неприязненно оглянулся в её сторону и поспешил вперёд, как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как обладательница розового топика и копны каштановых волос повернула за угол вокзала.

Быстро спустившись по лестнице платформы, он завернул за угол старенького здания и обнаружил, что незнакомка уже успела пересечь небольшую площадь перед вокзалом. Отделившись от основной массы пассажиров, быстрыми шагами она углублялась по тропинке лесопарка, за которым виднелись серые прямоугольники новостроек.
«Сейчас или никогда», подумал Сэм и, и быстрыми шагами последовал по тропинке, сокращая расстояние между собой и студенткой.

Девушка явно думала о чём-то своём и целеустремлённо двигалась вперёд, не замечая нагонявшего её Сэма. «Извините!» - Сэм поравнялся с незнакомкой и, повернув в её сторону голову, улыбнулся самой располагающей улыбкой, на которую был способен. Девушка повернулась и остановилась, удивленно глядя на него. «Вы там обронили вот в вагоне…», - он открыл сумку-планшет и начал копаться в ней, поглядывая на девушку исподлобья. «Я, кажется, ничего не теряла» ,- на симпатичном лице девушки проступило недоверие. Одним неуловимым движением Сэм достал из сумки острый нож с широким лезвием и резко ударил им девушку под левую грудь. Глаза девушки широко распахнулись, вспыхнув яркими синими вспышками на побледневшем в секунду лице.
Сэм резким движением выдернул нож, и чёрное пятно начало быстро расплываться на розовой ткани, девушка судорожным движением схватилась за грудь, прикрывая рану, её глаза потускнели, она медленно попятилась, сделала пару неуверенных шагов назад и, потеряв равновесие, упала навзничь в густые заросли, обрамлявшие тропинку по обеим сторонам. Волна зелёных веток расступилась и, приняв тело девушки, сомкнулась вновь. Сэм несколько секунд стоял неподвижно, впившись глазами в кусты. Потом резко посмотрел по сторонам, вытащил из кармана платок, обтёр им рукоятку ножа и, отбросив его в заросли на противоположной стороне тропинки, быстро зашагал по направлению к станции.

В пыли опустевшей платформы прыгали воробьи, освещённые первыми лучами розового заката. «Семечки, молодой человек, семечки!» - закудахтала бабка в сторону проходящего мимо Сэма. «Семечки?» - Сэм остановился и несколько секунд тупо смотрел на торговку. «Нет, не надо семечек».

* * *

Громкие звуки архаичного джаза разносились под высокими сводами комнаты «сталинки», залитой ярким светом множества ламп большой старинной люстры. Тяжёлые пыльные шторы тёмно-бордового цвета плотно закрывали оконные проемы, не пропуская ни света, ни звука. Пульсирующий африканский ритм оркестра спорил с почти атональной мелодией трубы, то спускавшейся на самые низкие ноты, напоминая бубнение сумасшедшего, то истерично взрывающейся резким пассажем в самом высоком регистре. Музыка металась по комнате, словно пытаясь найти выход, натыкалась на массивные дубовые шкафы с книгами, билась о толстые ковры на стенах и массивные облезлые кожаные диваны по углам и бессильно рассыпалась на отдельные ноты, отскакивая от стен с выцветшими обоями отвратительного бледно-жёлтого цвета.
Пол комнаты был устлан старыми пожелтевшими газетами, тут и там забрызганными алыми пятнами. На полированной поверхности стола из мореного дуба стояла ополовиненная бутылка с янтарной жидкостью и ярко жёлтой этикеткой с надписью “J&B” и пепельница, заваленная смятыми окурками, один из которых продолжал дымиться.
Безжизненность интерьера комнаты подчёркивала яркая картина на мольберте, переливающаяся свежими красками. Абсолютно голый мужчина лет 27ми стоял перед мольбертом и сосредоточенно вырисовывал какую-то мелкую деталь на холсте размером метр на метр.
Сэм работал уже несколько часов без остановки, тёмные пряди волос прилипли к потному лбу, глаза блестели лихорадочным блеском. Обычно громкий джаз помогал ему отключиться от окружающего мира и полностью уйти в параллельную реальность, окно в которую он сейчас создавал сам при помощи холста и своих любимых сверхтонких масляных красок “Van Dyck”. Подготовка к акту творчества происходила всегда одинаково: немного виски, что-то из раннего Колтрейна или Дэвиса, и звуки трубы, словно поворачивали невидимый переключатель в его голове, выпускающий нечто неведомое и глубоко запертое в сознании, что давало ему способность переносить картины, запечатлённые в его мозгу на холст, без искажений и сомнений. Он создавал идеальную красоту, совершенство, и хотя сюжет был всегда практически один и тот же, каждая картина была уникальна и неповторима.
Однако, сегодня, обычный ритуал в виде громкого джаза и виски был проделан машинально и как-то торопливо, слишком давно голос из тёмного угла подсознанья ждал, слишком свежи были впечатления. Огромный заряд творческой энергии переполнял Сэма, он почти физически ощущал лёгкое нетерпеливое покалывание в руках, пока первый мазок краски не лёг на холст. После этого в мире не осталось ничего, только это окно в другой мир, которое мазок за мазком проступало сквозь пустой бездушный холст. И кое-то сейчас смотрел в это окно с другой стороны…. это заставляло Сэма работать без перерывов и отдыха. Этот кто-то оказался по ту сторону окна не просто так, а по воле Сэма, и поэтому Сэм не мог быть спокоен, пока окно не будет открыто.
Ему не нужно было думать, пробовать и сравнивать, он точно знал, каким должно быть сочетание красок, и какой должна быть последовательность движений. Изображение словно перетекало из головы Сэма на холст через его руки.
Еще несколько последних штрихов и картина была закончена. Он отложил кисти и вытер руки тряпками. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал.
Сэм сделал несколько шагов назад по направлению к дивану и обессилено рухнул в кресло. Диск в очередной раз доиграл до конца, и музыка стихла. Сэм смотрел на законченную картину, и в его взгляде одновременно сквозила удовлетворённость и усталость - так смотрит на свою юную пассию любовник, пресытившийся долгими часами любовных игр, когда глаза ещё продолжают плотоядно поедать прекрасную наготу партнёрши, но тело требует только отдыха и сна. Он закурил сигарету, плеснул в стакан порцию янтарной жидкости, и, сделав большой глоток, вытянул голые ноги и уставился в потолок. Состояние острого, почти эротического творческого возбуждения прошло, он уже не чувствовал себя неуязвимым и всемогущим. Накатившая усталость принесла, сомнение, и ряд других смешанных эмоций. Громкий голос, повелевавший им несколько последних часов, стал почти неслышным и смешался с другими…
«А ведь ты считаешь, что картина не оправдывает то, что ты сделал?» - шептал самый чёткий из них – «Не так ли? Думаешь, что зря убил эту девушку?»
Сэму не хотелось отвечать, но выносить эти ехидные интонации было выше его сил. «Заткнись», – вяло отреагировал он – «Я создал шедевр, и ты это знаешь. И это не просто картина. Я освободил её душу. Ей не придётся жить во лжи, предавать близких, и ожидать предательства в ответ. Не придётся дышать этой грязью. Она сейчас по ту сторону окна, и я знаю, что она теперь счастлива».
«Но ведь ты это сделал не только для неё. Это было нужно тебе. Ты САМ хотел этого», не унимался вкрадчивый ехидный голос».
«Я создал шедевр, и ты знаешь это. Я сделал эту девушку совершенной. Произведением искусства. И какая разница, что я чувствую. Я должен был это сделать. Не мог не сделать… ….А теперь заткнись и дай мне напиться, я слишком устал, чтобы думать сейчас».
Сэм наполнил стакан и ещё раз посмотрел на картину. Да, это был шедевр. Несомненно, это была его лучшая работа на сегодняшний день. Композиция и цветовая гамма картины была выполнена безукоризненно. Яркие почти кричащие тона перемежались с глубокими тёмными, подчёркнутые виртуозными переходами. Детали картины причудливо сплетались, отражая замысел художника. Реалистичность изображённого одновременно пугала и притягивала, но самой главной деталью на картине были глаза. Взгляд, наполненный болью, недоумением и в то же время осознанием приближения чего-то нового, пугающего и одновременно невыразимо прекрасного. Вот что подарила ему девушка в лесополосе у станции Перваково. И этот взгляд был с фотографической точностью увековечен сейчас с помощью простого куска холста, кистей и красок.
Сэм понял, что уже сильно пьян.
Он сидел, откинувшись на диване, и рука, сжимавшая пустой стакан безжизненно вытянулась вдоль его обнажённого тела….
В его голове далёким эхом звучала мелодия старой песни, которую он любил слушать давно, ещё на первом курсе… Кадры, ставшие сюжетом его картины, плавно сменялись перед его глазами под эту музыку, звучащую откуда-то издалека, как будто кто-то включил старый патефон на чердаке пустынного дома …
…She gives me everything…
(лезвие медленно рассекает розовую ткань)
… and tenderly…
(огромные глаза на бледном лице)
..the kiss my lover brings, …
(медленно утопающий в зеленых волнах розовый силуэт, с чёрным пятном на груди)…
…she brings to me…
(зелёные волны смыкаются)
… And I love her…

* * *

Глава 2

«Семён! Я с кем сейчас разговариваю? Журавлёв, ты оглох что ли! Иди к доске!» - лицо пожилой классной руководительницы начало наливаться багровой краской, а голос возвысился и зазвенел металлическими нотками.
«Я не готов» - вяло промямлил Семён, он побаивался Венеру Анатольевну за её деспотичный нрав, и обычно старательно готовился к её урокам. Однако вчера у бабушки опять схватило сердце, и её увезла скорая, а алкоголичка-соседка, которая должна была передать ему ключ, когда он придёт со школы, свинтила на рюмочку чая к приятельнице этажом выше, и весь вечер Семёну пришлось просидеть на скамейке во дворе дома. Понятное дело об уроках пришлось забыть…
«Не готов?» - химичка нависла над ним, приблизившись почти вплотную. — «Не готов?!» - прошипела она с явной угрозой. Её толстые верхняя губа с седоватым пушком начала медленно приподниматься, обнажая кривые жёлтоватые зубы шестидесятилетней женщины, а глаза за толстыми линзами очков сделались совсем огромными.
«А по-моему, ты УЖЕ ГОТО-О-ОВ!!!», - заверещала она вдруг, как кролик, разрываемый зубами хищника и, захохотав в голос, ткнула указательным пальцем куда-то вниз, в район ширинки Семёна. Он опустил глаза и, к своему ужасу, увидел, что чуть пониже ремня на его штанах приключился ощутимый бугор. Весь класс вокруг него смеялся, мальчики тыкали в него пальцами, а девочки прыскали, смущённо укрыв лицо тетрадями.
«Значит к химии он не готов, а к ЭТОМУ готов?!» - химичка заговорщически подмигнула хохочущему классу. «Сейчас мы посмотрим, КАК ты готов К ЭТОМУ!», - она резко протянула свою пухлую ручку к промежности Семёна и схватив его за мошонку вдруг начала ритмично сжимать и разжимать её.
Семёну было стыдно и противно, но он словно окаменел. Самое ужасное было то, что бугорок на его штанах начал становится заметно больше. Венера Анатольевна сладострастно ощерила рот и, приблизив лицо вплотную к Семёну, брызгая слюной, кривляясь и обдавая его волнами смрадного дыханья, громко завопила на манер известного негритянского фанкового певца: «ааааййй ффииил гууд! Ай ноу зет ай ууд на!! Айй филл гууд , айй ноу зет ай ууд на!!» «Айй ноу зет ай ууд на!!» - заверещали вслед за ней отличницы класса тоненькими противными голосами. «Ааайй фил нааайййс на!!! Ай фииииллл гууууууд на!!» завопил весь класс отступив Семёна и продолжая тыкать в него в него пальцами. «Аа-а-а-а-аааааа!» - закричал Сэм и проснулся.

Мобильник на столе крутился, и, вибрируя всем телом, жизнерадостно воспроизводил незабвенный хит Джеймса Брауна.
«Аллё», - хрипло выдохнул Сэм в трубку.