Дело Было в Двадцатых: По Праву – народное. Вступление

Дело Было в Двадцатых: По Праву – народное.

Мнение автора не всегда совпадает с мнениями его героев, но так как произведение основано на реальных событиях и фактах, использование их было неизбежным.

Вступление.

Спускается прохладный осенний вечер. Я молча стою, глядя вдаль прозрачных и немых вод. А мимо меня куда-то снуёт молодёжь – новое поколение шестидесятых, озабоченное своими, как думается им, исключительно важными делами. Казалось бы, те же девушки и ребята, того же возраста, в общем, такие же, какими мы были вроде так не давно, в те милые, далёкие, полные того тревожного и пьянящего счастья двадцатые, или в те же сороковые, с поколением которых у нас было много общего.
Всё чаще вспоминаю я, в какое время мы жили, и каким было оно - наше поколение. Смотрю сквозь мглу прошедших лет и отчетливо понимаю и осознаю, что было в нас то самое пламя, негасимое, ведущее и зовущее вперёд, пламя революционной романтики, которое жгло наши сердца и души, и звало к подвигу.
Были среди нас свои Лермонтовы-Печорины, но только новой эпохи, коим к счастью повезло родиться вовремя, когда нашлось место подвигу и стали нужны герои. Какие были люди в ту пору! И Бонивуры, и Голиковы, и Лазо и Павлы Коганы, и многие другие, чьи имена порой так и остались неизвестными, и их иначе, как неизвестные солдаты, никто и не зовёт. А ведь так обидно и за них и за страну.
Что было в судьбе у меня, у моих друзей и товарищей после непродолжительной золотой тревожной юности? Горькие годы ежовщины, почти все тридцатые, проведённые нами в тюрьме, а по всей стране тысячи безвинных жертв. То короткое радостные довоенное время, когда страна была под властью отца-народа и вождя, создавшего из скудных развалин Великую Державу. Скорбные и слёзные годы жестокой войны. Трудное, но счастливое послевоенное время. Потом смерть Сталина, снова горе и слёзы. Нам всем тогда так явственно почувствовалось, что это конец и, что, потеряв Его, мы потеряли всё, и наша страна как большой корабль, лишившийся рулевого, утратила в туманной мгле у сего сумрачного мира, единственный верный маршрут, и несётся теперь вдаль по безбрежным просторам океана времени неведомо куда, и на встречу невесть чему. Но это оказалось лишь началом. Потому что на смену этим страданиям пришли жуткие годы хрущёвщены, для нас снова тюрьма, а для других высшая мера. Теперь эти шестидесятые годы. Опять свобода, но лучшие годы остались там, в двадцатых, когда мы ещё могли бороться с неправдой на воле, и в тех тюремных застенках тридцатых, когда мрачные стены ежовского острога были нашими единственными собеседниками.
Теперь вроде посмотришь, что у нас было такого. Жили мы в разруху, голод, были бедны, но сие лишь на первый взгляд. На самом же деле мы были богаты именно тем самым пламенем, Верой, Совестью, крепкой дружбой и настоящей любовью. Была у нас Цель Великая. Боролись с несправедливостью.
А у нынешнего поколения? Что у него есть? Ну, вещи разные, а, что за душой и сердцем, ничего, лишь одна пустота. Ясно лишь одно, что ни к чему не придёт это поколение. В этом есть и наша огромнейшая вина, поскольку ошибка была допущена там – в начале, в строительстве фундамента. А если скверный фундамент? То и естественно весь дом будет плохой и непрочный. А стоять он будет до первой не очень сильной бури, и разрушится он до конца, погребя под своими обломками и врагов, и простых ни в чём неповинных людей. Но всё же когда-нибудь, может в не совсем отдаленном грядущем приспеет время и придёт на смену мелочным и ничтожным поколениям – Поколение Настоящих Людей. Таких же революционных романтиков, коими были мы; но они будут лучшее нас, сделают и построят всё заново, и сотворят своими руками то, что мы так и не смогли создать. Именно заново, не стремясь вернуть то же самое, ибо, прекрасно понимая, что то, что было ни к чему не смогло бы никогда придти.

Жизнь течёт своим руслом мимо меня, шестьдесят шестой год плачет осенними дождями октября. Всё когда-то было, только унеслось с дождями вдаль. Лишь страницы дневника моей юности, пропахшие духом двадцатых, напомнят мне о тех годах, нахлынув неясной и болью и тоской. И так открываю первую страницу дневника: середина июля 1922 года…