Дело Было в Двадцатых: По праву – народное. Часть 1 Глава 2

Глава 2 «В Северово!»

Мой кузен естественно проспал, когда я посмотрела на часы, было уже почти 9. Знала бы, лучше бы отобрала у него будильник. Будить Елисея было весьма трудным делом, тот умудрялся спать так, что, по-моему, грохот целой батареи не прервёт его сна. Меня ни чуть не удивило, что, когда я вошла в комнату, то застала его спящим «мёртвым» сном. Пыталась разбудить его, тряся за плечо, но в ответ он только отмахивался, спросонья бубня что-то невнятное. Тогда завела будильник и поставила над самым его ухом. И лишь, после того, как тот с жутко противным звоном провопил, он, наконец, вскочил, моментально оделся и, бросив на ходу виноватый взгляд, спросил: – Сколько?
– 9:20. Тебя просить о чём-то всё равно, что просить кошку…
Потом всё, к счастью, пошло как по маслу. Мы собрались довольно быстро, и оттого что никого в доме не было (его мать и старшая сестра были на работе), пришлось засунуть ключ в дверную щель.
Только мы вышли, как на тебе! На нашем пути, как из-под земли, выросла старая тёткина знакомая, которую мы, видите ли, не видели целых полгода. Тоже мне большая трагедия, по моему мнению, лучше бы мы не встречали её ещё, хотя бы лет двести. Она прицепилась к нам, как репей, и мы долго не могли от неё отделаться.
Говорили мы с неохотой, сквозь зубы, а она не замечая этого, всё спрашивала и спрашивала. Когда эта болтовня касалась нейтральных тем, её ещё можно было перенести, но лишь стоило разговору зайти о моём брате Станиславе, как я, в конце концов, не выдержала, поскольку это переполнило чашу моего терпения. Дело в том, что мой старший брат 4 года назад, то есть в 18 году, как только появилась такая возможность, сбежал на фронт к Красным, и до сих пор от него не было никаких вестей. И сей его поступок, многократно извне подвергался таким осуждениям, что, по-моему, чуть ли не был приравнен к преступлению. А я же наоборот страшно завидовала ему, и всеми силами была на его стороне…
А эти многочисленные тёткины знакомые были как на подбор все такие, что вполне бы могли находиться в компании с Деникиным и Колчаком, хотя бы потому, что сила, с которой они ненавидели Советскую власть и народ была одинакова велика у тех и других...
Поэтому на её высказывание, примерно такого содержания: «убили его наверно, что может быть хорошего, когда молодёжь по дурости, в таком возрасте, естественно не понимая ничего, лезет в политику», я ей коротко, довольно угрожающим тоном, отрезала: «Его не убили! Он вернётся, а с вами мы поговорим в другом месте, но в скором времени, и вы ещё обо всём пожалеете!»
И оставив её в испуганном недоумении, мы поспешили на свой поезд, который чуть было не ушёл. Когда услышали усыпляющий и нежный стук колёс, мы, наконец, смогли вздохнуть спокойно и радостно. Мы в хорошем расположении духа, постарались поудобней устроиться на нижней полке.
Народу в нашем поезде, когда он вышел из Москвы, почти не было. Поэтому целый день и ночь мы провели в полупустом вагоне. Но под утро, на самой дальней станции, в наш поезд набилось людей, как сельдей в бочке. В большинстве своём это были солдаты, и в основном молодёжь. Стало очень тесно, душно, но весело. То и дело доносились звуки гармошки, мелодии старых и новых песен. В лицах этих людей усталых и измученных, не смотря на все пройденные ими пути и дороги, виделось такое счастье, которое было трудно передать словами. Счастье, которое было повсюду, казалось, что весь воздух вокруг нас был пропитан им. Счастье чистое и ясное, такое большое и светлое, как те песни, которые пело наше поколение.
К нам тоже подсело несколько человек: двое совсем молодых красноармейцев, в пыльных поношенных шинелях, с гитарой, гармошкой и небольшими узелками; какая-то женщина, средних лет, с тюками и корзинам; старый солдат и молоденькая девушка, примерно моего возраста.
Лицо одного из красноармейцев, у которого была гармошка, мне показалось страшно знакомым, как будто когда-то, давным-давно я знала, или где-то видела этого парня с русыми волосами и серыми глазами. Я старательно пыталась вспомнить, но мне так и не удалось. Лицо другого я не смогла рассмотреть, лишь по той причине, что он сидел ко мне спиной.
С девушкой я сразу же разговорилась, её звали Глашей Сергеевой, а ехала она в то же село, что и мы. Кстати с возрастом я не прогадала, ей действительно скоро должно было стукнуть 16, как и мне.
– Как у вас? Спокойно? – спросила я у неё, на что она отрицательно покачала головой, и немного подумав, сказала: – У нас появилась какая-то банда, ещё 2 года назад и её всё никак не могут словить…
У Елисея это известие вызвало просто щенячий восторг: - Вот здорово! Значит, не заскучаем, может приключения какие-нибудь будут?!
Разве мне тогда могло придти в голову, что эти слова станут пророческими!..
Я сердито кашлянула, и он испуганно притих, отвернувшись к окну.
Мы с Глашей тоже некоторое время сидели молча, глядя на проплывавший за окнами пейзаж, а он и вправду заслуживал внимания своей задумчивой красотой.
Мимо проплывали то хороводы тоненьких, белоснежных берёзок, то светло-голубые реки и озёра с хрустально-чистой водой, то нежные ковры из скромных ромашек, синих васильков, тоненьких гвоздичек, душистой сурепки, ярких колокольчиков…
Маленькие деревушки проносились одна за другой, пестрея своими деревянными избами с расписными ставнями; часто с покосившимися заборами и плетнями, с изветшалыми кровлями; дома так долго не видевшие хозяев, тех, ушедших воевать совсем давно, ещё в Германскую, и тех,, которым не суждено, будет вернуться уже никогда.
А наш поезд всё ехал и ехал, пуская беленький дымок, проносясь мимо дремучие лесов, с непроходимыми чащами, рощиц с редкими деревцами, широких раздольных полей и многих, многих других, самых разных, но одинаково милых и бесконечно дорогих и родимых русскому сердцу просторов, которыми так богата необъятная Россия.
Ну, а какой воздух, доносился сквозь открытое окно поезда! Переполненный чистыми одурманивающими ароматами цветов, деревьев и прохладной свежестью воды. В Москве воздух был какой-то не такой, а немножко запылённый, пропахший редкими, но всё же неприятными запахами авто, а здесь полный воли и свободы…
– А что это за банда и кто её главарь? – нарушила я первая молчание.
Глаша пожала плечами: – Главарь у них кажись некий Черкаш…правда его никто сроду не видал…Да и вообще диковинная банда…то она довольно далече от нас, где-то в соседней деревне аль селе, а кое-когда даже губернии, то сызнова у нас в Северово объявится и что-нибудь округ да и содеется, либо убьют, либо спалят, либо обокрадут кого…А ещё у нас кто-то ищет что-то. Всё ищет и ищет, роет и роет, всё окрест перекопал, перерыл. Аллея, что недалече от усадьбы вся в ямах. Там ведь в оны годы графы жить изволили…
– Да, я знаю! – воскликнула я, - у меня же в селе бабка живёт, просто мы там в последний раз ещё до революции были, 6 лет назад.
– А как бабку-то кличут?
– Плетневская Александра Васильевна…
– А-а-а… Эта, что в таковом здоровущем доме обретается. Только вы не обижайтесь, конечно, но буржуйка она самая настоящая…
– Согласна, спорить не буду, так оно и есть…Мы ведь, знаешь, из старинного дворянского рода Плетневских. Я отца почти не помню, он был революционер, его расстреляли ещё в 11 году… Я так даже до сих пор и не знаю, кто его предал. Ну, так вот эта бабка, мать его то есть, его всегда дураком считала, как и мужа своего, то есть деда моего. Тот военным был, в Русско-японскую погиб…А мама моя через год после отца умерла… не выдержала она… Так что живу теперь вот со своей жутко противной тёткой, сестрой матери, со своим двоюродным братом и с его старшей сестрой. Кстати их отца тоже расстреляли, их вместе тогда, они друзья были. Правда у меня ещё старший брат есть, но я его 4 года не видела и не слышала о нём ничего.
– Ясно, - вздохнула Глаша, - у меня батю в Германскую убили, а маменька 3 лета назад от тифа померла. Чего-то мы какие-то одинаково несчастные получается…
– Время такое было – проклятое, – сказал, молчавший всё это время, Елисей.
Я задумалась: было, то было, а какое ещё будет оно, время. Понятно, что нелёгкое, это только Елисей так считает, что порубал на фронте всем врагам головы в капусту и всё. Это как раз ещё лишь начало, начало новой эпохи, новой жизни, это новая дорога, которая будет трудна и опасна, как все дороги; опасна своими крутыми и внезапными поворотами судьбы. Дорога сквозь войны и мир, жизнь и смерть, боль и счастье, жестокость и милосердие, добро и зло. Но, в конце концов, она приведёт нас к Коммунизму, сколько бы ещё не пришлось пройти и преодолеть нашему народу – он не отступит никогда…
– А у тебя есть ещё кто-нибудь? – спросила я у Глаши, после не продолжительных размышлений.
– Да, сестрица старшая Маруся, младший братец Ерёмка и старшие братья Иван и Федор, недавно с фронта воротившиеся, и бабушка.
И мы опять долго сидели молча. Неожиданно красноармейцы заиграли и запели, у них были красивые звонкие голоса, такие душевные и чистые, а песня была необыкновенно трогательна и прекрасна, очень тревожила сердце и душу. Я никогда прежде не слышала ничего подобного. Это была песня, от которой веяло пылью суровых дорог Гражданской войны, пробитая пулей врага, но не умершая, а закалившаяся в огне и в воде, прошедшая все мыслимые и немыслимые страдания, но не постаревшая, а наоборот вечно юная и живая, как наша тревожная юность. Я с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Вообще говорят, что я очень сентиментальна, а, по-моему, дураки – кто так говорят, а я просто нормальный человек.
Эх, конечно обидно, что я тогда была маленькой, случись это сейчас – только бы меня и видели! Не повезло, не вовремя родилась. Вот Станислав – вовремя, да и Костя тоже. Мне вспомнился смешной, кудрявый парнишка с гармошкой – сын рабочего – Костя Большаков. Несмотря на то, что тётка не разрешала моему брату даже с ним разговаривать, он всё равно, назло ей дружил с ним, а потом в 18 они вместе и сбежали на фронт.
Нет, товарищи, всё же зря я так, вовремя я родилась. Ладно, тех врагов разбили. А бандиты? А контры? Скрываются, а их надо обнаружить и уничтожить, чем я и буду заниматься. А все эти мерзкие злобные государства вокруг нас? Только и мечтают стереть с лица земли нашу молодую, встающую из развалин республику. Так что работы мне и моему поколению лет на 20 – во, как хватит! Пусть мне придётся посвятить этому жизнь, но это же ведь счастье, всю жизнь служить своему народу, отплатить ему за то, что в суровые годы разрухи и голода он отдавал и отдаёт мне последний кусок своего хлеба, он не дал мне умереть; он выстоял на баррикадах, у станков, порой, не смыкая по долгу очей, он сделал революцию и победил в этой войне. За всё это я вечно буду ему благодарна, за это низкий ему от меня поклон.
Внезапно поезд очень резко затормозил, прервав мои мысли, и я еле-еле удержалась на своём месте. Весь поезд переполошился, красноармейцы вскочили и я, наконец, увидела лицо того, второго с гитарой…
– Стасик…
Он бросил на меня удивлённый взгляд и тут же узнав, бросился меня обнимать:
– Сонечка! Сестричка моя любимая…